Блог О пользователеwideww

Регистрация

10 марта 2012|00:22

Смерть в современном мире

Она возвращается Упоминать о Ней, утверждал в 1970-е французский демограф и историк Филипп Арьес (1914—1984), не менее неприлично, чем при королеве Виктории — публично рассуждать о совокуплении. Европейцы и североамериканцы сегодня ведут себя так, будто вообще-то никто никогда не умирает, а если такая неприятность вдруг все же случается, на этом недоразумении стараются долго не задерживаться. Умирание и смерть, писал Арьес, переданы в руки профессионалов: врачей, патологоанатомов, работников крематориев и кладбищ. В этом ряду иной раз находится место и священнику, но всего лишь как еще одному специалисту среди прочих. Они обставляются техниками, основная цель которых — уберечь живых от травмирующего воздействия смерти. А ради этого — сделать все нужное быстро и чисто, как можно дальше от повседневной жизни. Говорят, будто в Калифорнии есть кладбище, где запрещено употреблять слово "смерть" и называть мертвецов мертвецами — их именуют "возлюбленными". Покойников бальзамируют, натирают благовониями, наряжают в модные одежды, придают им с помощью косметических средств здоровый и приятный вид, делают радостные улыбки… Говорят, это симптоматично. Смерть, конечно, остается горем и утратой. Но вот чем она точно перестала быть, так это метафизическим потрясением. А главное — источником смыслов для жизни. Несомненный признак ее вытеснения — радикальная перемена в представлениях о "самой лучшей смерти". Теперь таковой становится смерть внезапная, лучше всего — во сне. Словом, такая, которую сам умирающий не успел ни почувствовать, ни осознать, а его близкие не предвидели до последней минуты. Та самая mors improvisa, неожиданная смерть, которой больше всего страшился человек Средневековья. В каком-то смысле Арьес был, конечно, прав. После окончательного, казалось бы, "расколдовывания" мира — изгнания из представлений о нем всего трансцендентного и метафизического — смерть как бы "схлопнулась", утратила глубину и превратилась в чистое исчезновение. Человек посттрадиционных обществ перестал знать, что с нею делать. Традиции, которые века подряд ему это объясняли, потеряли убедительность. С другой стороны, ХХ век, едва начавшись, поставил уже лишенного к тому времени традиционных защит человека перед таким количеством и качеством смертей, какое вряд ли снилось предшествующим эпохам. Может быть, даже Средним векам, когда "черная смерть" - чума — выкашивала целые страны: тогда для происходящего могли найтись хоть какие-то религиозные оправдания. Среднего европейца ХХ века, уже успевшего уверовать в науку и разум как надежные средства решения всех проблем, включая экзистенциальные — катастрофы ушедшего столетия застали, по сути, врасплох. Первая мировая война, как тогда же заметил Зигмунд Фрейд, впервые поколебала "культурные договоры со смертью", мнившиеся незыблемыми — и оказалась лишь началом "времени крупных оптовых смертей", как назвал эпоху поэт в 1930-е, когда та обрела уже неоспоримые очертания. А впереди были ГУЛАГ и Холокост, Дрезден и Хиросима; межэтнические войны конца ХХ — начала XXI века… Оставаться наедине с ничем не опосредованным, никак не оправданным небытием было бы слишком невыносимо — и культура включила защитные механизмы. Разговоры о "вытеснении" смерти современной западной культурой быстро превратились в устойчивый топос. Кто только об этом не писал вслед за Арьесом, Фуко, Бодрийяром… Подобно тому, говорили они, как классическая эпоха изгоняла безумие, проникшее затем едва ли не во все сферы "нормальной" жизни, нынешняя эпоха вытесняет смерть как антиобщественное явление — и становится при этом "некроориентированной"1. Сегодня о "вытесненной" смерти говорят так много, как, наверное, почти никогда. Впору даже сказать, что ее забалтывают. Такого количества крови и трупов, как на сегодняшнем телевидении, ни один человек XIX века, надо полагать, не выдержал бы. А нынешние не только смотрят, но и удовольствие получают. Как и должно быть, когда получают недостающее. Смерть разлита по всему существу сегодняшней жизни. Настолько, что еще в середине 1990-х Папа Иоанн Павел II всерьез говорил о торжестве в мире "культуры смерти". Теперь бы он еще не то сказал. Ведь одно из доминирующих чувств человека первого десятилетия XXI века — "диффузная", "фоновая", неконкретизированная незащищенность. В эпоху террора — начавшуюся задолго до памятного сентябрьского утра 2001 года — безымянная, вездесущая и страшная смерть может прийти откуда угодно, не считаясь ни с какими твоими личными обстоятельствами и особенностями. В небоскребе или в метро, на улице или в собственном доме, который вдруг, непонятно почему, взорвется посреди ночи… Менее ли это страшно, чем эпоха другого террора, когда никто не мог быть уверен в том, что этой ночью не придут именно за ним? Во всяком случае, вытеснить смерть и сделать вид, будто она — исключение из порядка вещей, как это было возможно еще в 70—80-е — уже не получается. Настало время для смысловой работы нового типа — принципиально отличной от той, что происходила в традиционных обществах. Пора вписать смерть в личностные смыслы индивидуалиста-европейца. Включить ее в жизнь на новых основаниях — без (явной) апелляции к трансцендентному, сколько-нибудь массовое возвращение к которому, несмотря на все нынешние увлечения религиозными и квазирелигиозными представлениями и практиками, все-таки кажется маловероятным. Так, чтобы это могло работать независимо от того, кто таков умирающий и куда он уходит: в другую жизнь — или в ничто. Трусцой по кладбищу: порождение дискурса Одна из форм этого — попытки сделать смерть как можно более похожей на жизнь (а значит — как можно менее чужой). Придать ей важнейшие характеристики ее современницы-жизни: дизайн, комфорт и активную вовлечённость в рыночные отношения. Каждая страна, считающая себя цивилизованной, имеет развитую похоронную индустрию, не устающую стремиться ко все большему совершенству. Она объемлет собою архитектуру и дизайн, обработку дерева, металла и камня, "цветоводство, религию и правопорядок, законотворчество и рекламу, торговлю и обслуживание, прикладное искусство, живопись и скульптуру, фотоискусство и видеосъемку… музыку и поэзию…" А также журналистику и полиграфию: у похоронной промышленности в разных странах есть своя периодика. В 1995 году появилась она и у нас: в Петербурге — "ритуально-духовный журнал" "Реквием", в Москве — "похоронная" газета "Вся жизнь", в Новосибирске — журнал "Смерть в Сибири". На отечественном ритуальном рынке появляются новые услуги — с одновременным ростом их стоимости, прежде всего за счет экзотики. Похоронный бизнес обзавелся своими художественными и дизайнерскими агентствами, фирмами, выпускающими ритуальную фурнитуру: ручки для гробов, накладки на крышки, ширмы, чтобы отгородить покойного от живых… Проводятся выставки похоронного искусства. Регулярно проходящая на ВВЦ выставка "Некрополь" представляет хиты очередного погребального сезона: итальянские гробы известных автомобильных марок, VIP-катафалки "Мерседес" с крышкой в виде звездного неба, гроб со встроенной холодильной установкой (работает от розетки), ценные породы дерева, белый шелк, большое окно, подсветка. Всего 70 тысяч долларов2. Появилась мода на ритуальную одежду и ее законодатели, создающие наряды для покойников, а заодно и для сотрудников крематориев и похоронных контор. Несколько раз в год — дефиле. Есть и другие формы Ее обживания — даже более интенсивные, поскольку более распространенные. Таково не устающее вызывать негодование поборников Высокой Культуры увлечение наших современников фильмами ужасов, боевиками, детективами, компьютерными стрелялками, в которых можно запросто поубивать множество людей и нелюдей и прожить множество жизней. Массовая культура, кстати, ничего зря не делает. Не обремененная рефлексией, она куда ближе к Природе, чем ее Высокая соименница, и механизмы ее срабатывают с безусловностью природных. И функции ее лишь во вторую очередь развлекательные, а в первую — терапевтические и адаптивные. Да, горы трупов и реки крови в культурной продукции этого рода снимают связанное со смертью напряжение, притупляют Ее восприятие. Лишают ее (значит, и жизнь) не только таинственности и исключительности, но и катастрофичности. Но это — и попытка вернуть Ее в "порядок вещей". Причем выглядит он вполне традиционно. Даже архетипически. Смерть в боевиках и ужастиках — древнее как мир орудие борьбы (не подвергаемых излишнему критическому анализу) Своего и Чужого, Добра и Зла. Миру возвращается — доступными средствами — (квази)мифологическая безусловность. А значит — надежность, понятность. Люди ищут инструкций в обращении со смертью. Раз на Нее, как на солнце, без очков не взглянешь, но и не смотреть не получается — ищут очки, едва ли уже не любые. Очень востребованы для Ее обживания мифологические и религиозные практики, в том числе инокультурные, в основном очищенные от своих контекстов за ненадобностью последних. От страха перед Нею предлагают избавляться с помощью медитации, техника которой заимствуется из индуизма. Конец ХХ — начало XXI века отмечены редкостной популярностью текстов типа тибетской "Книги мертвых", где мертвецу подробно объясняется, что делать в посмертии. С каких именно позиций объясняется — волнует не так уж многих: чужому опыту готовы приписать (и приписывают) универсальность. Французский врач и писатель Андрэ Рюэллан, подобно многим сокрушающийся, что люди в наше время не только боятся смерти, но и не хотят о Ней думать, рекомендует способ более аутентичный: бегать трусцой по кладбищу, чтобы привыкнуть к неизбежному. Со смертью — интенсивно, как, пожалуй, тоже никогда — работает не только массовое, но и вполне высокое, особенно авангардное искусство. Отечественный некрореализм (Е. Юфит, В. Кустов, И. Безруков и др.), например, как нельзя более далекий от всего массового, еще в 1980-е сделал смерть — "внутреннюю сторону реальности" - не только главным персонажем своих фильмов, но источником особой, цельной эстетики — возможно, и метафизики. Для молодежи смерть — из самых волнующих тем. Субкультура "готов" (на Западе — с конца 1970-х, у нас — с 1990-х) напрямую связала с Ней свою эстетику и неотъемлемую от нее этику. Лицо — бледное, под глазами — темные круги, в глазах — тоска, на губах — черная помада. Любимые сюжеты, практики и символы — все, имеющее отношение к смерти: черная одежда, кресты, вампиры, летучие мыши; прогулки по кладбищам и среди руин, секс в гробу. Одно из ключевых понятий — танатофилия. Байкеры — поклонники мотоциклов тоже пытаются договориться со смертью на Ее — как они думают — языке, украшая (скорее оберегая) себя Ее символом: изображением черепа. Призванный символизировать бесстрашие перед лицом опасности и смерти, он защищает своего носителя: у байкеров есть поверье, что, приходя, Она оставляет на обреченном знак — череп. Если на человеке такой знак уже есть, Она думает, что уже была здесь, и не трогает человека. И вы говорите, "расколдованность"? Наука: измерить, исчислить, победить Хотя что правда, то правда: чувство известной "расколдованности" смерти было. Одним из его следствий — но и одной из полноценных форм Ее обживания — стал многообразный интерес к Ней в современных науках как естественных, так и гуманитарных. Естественники начали намного раньше. Именно они — вдохновившись в свое время тем открытием западной мысли, что смерть вообще можно изучать, - приложили руку и к пресловутому "расколдовыванию" смерти, и к ее опустошению, а отчасти и к ожиданиям того, что смерть можно преодолеть сугубо рациональными средствами. Предшествовал этому — и сделал это возможным — переворот в мировосприятии Запада, к концу XVIII века уже состоявшийся, - его можно назвать "эсхатологическим". Суть его в том, что метафизическое измерение смерти — посмертную судьбу души — мало-помалу перестают принимать всерьез. Она все больше превращается в фигуру речи. Внимание смещается с души на оставленное ею тело, которое веками не интересовало европейцев-христиан, если только не было телом святого. В отличие от души, тело можно подробно рассматривать, измерять, препарировать… В эпоху интенсивного становления естествознания это оказалось очень кстати. Смерть становится предметом ученых изысканий. Европейцы — и не только врачи! - повально увлекаются анатомированием: в имениях аристократов появляются частные анатомические кабинеты. В ответ на интенсивный запрос по всей Европе расцвело ремесло гробокопателей, охотно продававших "материал" начинающим хирургам. Даже в России, при всех идеологических и административных сложностях с популяризацией естественных наук, к середине XIX века медицина стала областью знаний, развивавшейся интенсивнее всех. Именно в ней видели символ европейского идеологического и политического прогресса. А наибольшие успехи ждали ее в области анатомо-физиологии, патологоанатомии и хирургии. В итоге еще в XIX веке медицинская наука обогатилась особым разделом; предметом его стала Она, еще недавно непостижимая. Оказалось, вся эта непостижимость неплохо раскладывается на элементы: на динамику и механизмы умирания, на проявления постепенного прекращения жизнедеятельности — клинические, биохимические, морфологические, на состояние организма в конечной стадии процесса и, наконец, непосредственные причины смерти. Формирование новой науки растянулось почти на целый век. У истоков ее стояли выдающиеся исследователи: французский анатом, физиолог и врач Мари Франсуа Ксавье Биша (1771—1802), физиолог Клод Бернар (1813—1878), немецкий патологоанатом, антрополог, археолог и политический деятель Рудольф Людвиг Карл Вирхов (1821—1902)… Имя для нее предложил один из основателей, русский эмбриолог, бактериолог и иммунолог Илья Мечников (1845—1916): танатология — учение о смерти. Наука XIX-ХХ веков двинулась навстречу смерти с твердым намерением ее победить — а главное, с верой в принципиальную возможность этого. Идея оказалась столь впечатляющей, что отозвалась в самых разных областях культуры: от литературы и философии до — что лишь кажется неожиданным — космонавтики. В полном согласии с духом этого намерения в конце ХIХ века московский библиотекарь Николай Федоров (1828—1903) предложил проект всеобщего воскрешения мертвых — что характерно, естественнонаучными средствами. В своей "Философии общего дела" (изд. 1906, посмертно) Федоров — предельно далекий от всякого материализма — исходил из представления о том, что смерть — безусловное зло, абсолютное препятствие на пути человечества к совершенству, а потому требует практического преодоления (это и есть самое достойное и важное "общее дело"). "Нет смерти вечной, - писал Федоров, - а устранение смерти временной — наше дело, и наша задача, задача разума теоретического и практического как единого, нераздельного". Человек может подчинить себе смерть. С душами умерших тоже можно обойтись по своему усмотрению, вернув их в утраченные некогда тела. Эта, казалось бы, экстравагантная мысль произвела впечатление не только на гуманитариев (но какого масштаба — и каких разных!): Брюсова, Маяковского, Клюева, Хлебникова, Пастернака, Пришвина, Платонова, Горького, Филонова… Именно вера в идеи Федорова подвигла другого, казалось бы, чудака и маргинала — калужского учителя Константина Циолковского — заняться разработкой техники для межзвездных перелетов: чтобы было где размещать воскрешенных предков, которым не хватит места на земле3. "Философию общего дела" внимательно читал и такой совсем не экстравагантный человек, как С. П. Королев4. Технологии бессмертия Не стоит думать, что идея преодоления смерти осталась в будущем. Напротив, у нее разнообразное настоящее и интригующее будущее. Из новейших — "компьютерная личность": современный уровень развития техники позволяет перенести на материальные носители голос и изображение, а значит, создавать виртуальный образ человека после его физической смерти. С ним можно будет общаться, точно как с живым. Есть, правда, справедливые соображения относительно того, что даже если все получится и будет создан точнейший "слепок" с человека со всеми его внутренними процессами, мы получим отнюдь не прежнюю личность, а новую, самостоятельную: так два однояйцевых близнеца, идентичные в смысле генотипа, остаются суверенными личностями, даже если они сиамские. Аналогичные проблемы — не считая многих других — обещает человеку клонирование: копирование многоклеточных организмов в лабораторных условиях. Появившиеся в результате экземпляры по определению генетически одинаковы. Даже если с их физическим развитием и здоровьем все окажется хорошо (что еще далеко не факт, как показывает печальный пример овечки Долли) - чем они точно никогда не будут, так это "той же самой" личностью. В самом крайнем случае — кем-то очень на нее похожим. Но, увы, с безнадежно собственной жизнью. Более обнадеживающие перспективы — как думают некоторые — сулит крионика (от греческого "kruou" - холод): глубокое замораживание человека, чтобы в будущем разморозить его и вернуть к жизни. Возникновением она обязана в первую очередь американскому физику Роберту Эттинджеру и его книге "Перспектива бессмертия" (1964). Вместе с Эваном Купером, автором книги "Бессмертие: физическое, научное, сейчас" (1962) и еще с несколькими заинтересованными людьми он основал в 1963 году в Вашингтоне Общество продления жизни. После того как "Перспектива бессмертия" была издана и переведена на французский, голландский, немецкий, итальянский языки, - в некоторых странах Запада началось крионическое движение. Появились организации: Нью-Йоркское крионическое общество, корпорация Крайокэр, Калифорнийское крионическое общество. Последнее в 1967 году и заморозило — впервые в истории "по всем правилам" - американского профессора Джеймса Бедфорда. Это обсуждалось даже в Советском Союзе, где метод, кстати, нашел сторонников. Увы: эффективно разморозить еще никого не удалось. Первые крионические организации до 1980 года успели заморозить 20 человек. Почти для всех (кроме Бедфорда, который и сейчас лежит в Фонде продления жизни Алькор) это кончилось плохо: едва родственники пациентов отказывались платить за хранение, их размораживали. После этого их оставалось только похоронить, что и было сделано. Сейчас в криостатах с жидким азотом ждут воскрешения почти 90 человек. Еще около тысячи подписали контракты. В основном мужчины средних лет с высшим образованием и большими деньгами. Гуманитарии: часть бытия Задачей гуманитариев стало вернуть смерти упущенные смыслы, прояснить забытые старые, а главное — выработать техники работы с ней, независимые от успеха или неуспеха естествоиспытателей в ее преодолении и доступные, по сути, каждому. Эта работа всерьез началась лишь в последние десятилетия ХХ века, когда смертью занялись историки и, главным образом, психологи. Психологи заговорили о ней еще устами Зигмунда Фрейда, выдвинувшего в свой поздний период знаменитую концепцию "влечения к смерти". Будучи, строго говоря, все-таки больше метафорой, едва ли не поэтическим образом, чем научной концепцией, она уверенно заняла свое место в метафорическом фонде западной культуры5. Там же нашли свою нишу и эффектные рассуждения Эриха Фромма о (чрезвычайно широко понятой) "некрофилии". Но настоящая научная работа гуманитариев со смертью началась, когда психологи занялись экспериментальным исследованием душевных процессов, связанных с умиранием. Чешско-американский врач и ученый Станислав Гроф, уже в 1970-х писавший, что для осознания психических процессов изучение смерти имеет ключевое значение, что без близкого знакомства с переживанием смерти не понять ни мифологий, ни религий, что умирание (и следующее за ним возрождение) - фундаментальная психологическая структура: воспроизводится всякий раз, когда человеку приходится выходить за пределы освоенных состояний, вместе с коллегами — в соответствии с духом эпохи — предпринял первое научное, экспериментальное изучение посмертного опыта. Один из самых влиятельных шагов к освоению смерти сделала американский психотерапевт Элизабет Кюблер-Росс, автор концепции психологической помощи умирающим больным. Она научила своих соотечественников-врачей обсуждать смерть с больными. Благодаря ей в США теперь сообщают пациенту полную информацию о его диагнозе и прогнозе даже в самом неутешительном случае. Американские медики считают, что скрывать от человека правду — значит нарушать его право принимать самостоятельные решения. Что человек имеет право, а пожалуй, и обязанность, разделить с врачом ответственность за собственную жизнь и собственное умирание. Это касается не только взрослых, но и детей начиная с 12 лет. Новую эпоху в отношениях со смертью стоило бы отсчитывать от книги Кюблер-Росс "О смерти и умирании" (1969). С нее в США началось массовое движение за создание хосписов, чем сама Кюблер-Росс очень гордилась. Она писала, что невежество и беспомощность в отношениях со смертью, типичные для современного человека, вредны и безнравственны; что смерть должна быть понята как великое событие, подобное рождению, а умирание — такая же полноценная часть бытия, как детство. Единственная и своя Сегодня в западных культурах (наша — не исключение) идет интенсивная смысловая переработка смерти, обращивание ее традициями. Этап "вытеснения" смерти из жизни, несомненно, позади. Но что впереди? Сейчас речь может идти скорее даже о (невротическом?) "перепроизводстве" дискурса о смерти (а невротический он, вероятно, потому, что с трансцендентными перспективами всё не так ясно, как хотелось бы). Баланс явно нарушен. Нет спокойного, насколько это возможно, симбиоза жизни и смерти, гармоничного их взаимопроникновения. И подумаешь: не есть ли это заговаривание смерти — всего лишь очередная форма ее непонимания? Ведь она по-прежнему непонятна. Скорее всего, ей и назначено быть такой. Сколько ее ни измеряй, не оставляет чувство, что от этих измерений ускользает что-то самое главное. Измеряется, подсчитывается, описывается что-то чужое, а Она по-прежнему — "единственная и своя, как жизнь" (Рильке). Смерть — это не то, что бывает с другими. Другие не умирают. Умираю только я.  1Выражение Ж. Бодрийяра. 2Перечислены реальные экспонаты выставки "Некрополь-2006". 3Можно сколько угодно называть идеи Федорова химерами, но влияние, которое они оказывают до сих пор (!), не похоже на случайное — и, стало быть, отвечает некоторому сильному культурному запросу. В России конца ХХ века его снова начали читать с интересом. В конце 1980-х в Москве возникло Общество имени Н. Ф. Федорова. В музее-читальне его имени регулярно собирается научно-философский семинар: идеи Федорова обсуждают физики, биологи, философы, литературоведы и даже политики с бизнесменами (видимо, задача не перестает чувствоваться практической?). В 1988 в Боровске, где в одной школе, хотя и с интервалом в 30 лет, работали Федоров и Циолковский, прошли Первые (аж Всесоюзные) Федоровские чтения. Традиция чтений стала регулярной; а в 2003-м в Белграде состоялся ни много ни мало международный конгресс "Космизм и русская литература", посвященный 100-летию со дня смерти московского библиотекаря. 4Ведь, действительно, именно Федоров первым заговорил о том, что перед человечеством, восстановленным во всей полноте, стоит задача освоить всекосмическое пространство и стать в нем носителем Разума — проводником в тварный мир Божественных Энергий, силой, противостоящей разрушению и тепловой смерти Вселенной. 5Справедливости ради надо сказать, что еще Мечников выдвигал гипотезу о существовании "инстинкта смерти" и, предполагая, что "естественная смерть, по всей вероятности, сопровождается в высшей степени приятным ощущением", писал даже о "радости смерти". источник:http://www.znanie-sila.su/?issue=articles/issue_2896.html&rr=3&razd=1&r=1